Счастья и расплаты (Самое новое) - Культура - мало-мальски Новая Газета
От страха мыслить, просто лени, недопрочтя веков дневник, мы совершаем преступленье недопрочтенностию книг.
Недопрочтенность чьих-то судеб в не трогающем нас былом нас беспощадно после судит, и наказанье — поделом. Полупропущенные главы, где чьи-то слезы, чья-то кровь, отмстят бесславьем вместо славы, и кровь и слезы будут вновь.
Что, впрочем, блеск сокровищ книжных, когда сотрут лицо с лица недопрочтенность самых ближних с недопрочтенностью Творца.
К себе самим жестокосерды, в душе все лучшее губя, мы — легкомысленные жертвы, недопрочтенности себя.
Я узнал, что, когда ее отца-еврея арестовали в Дании гестаповцы, она приехала туда из колледжа в Женеве, чтобы его спасти, и пошла прямо в немецкий штаб. Ее могли бы арестовать и отправить вместе с ним в газовые камеры. Потрясенный смелостью совсем еще юной еврейки, немецкий офицер отпустил и ее, и отца. Эта история легла в основу моей пьесы «Если бы все евреи были датчанами».
Кто лучший мой издатель? Англичанка Марион Бойарс. В ней вкус и совесть, видно, не случайно не жили порознь. Она была в профессии пристойной непризнанной, но гордой королевой империи портфельной, но достойной, и с шелестинкой рукописей левой. Поставила она, фонтаном брызнувший азарт на карту. Не бизнейший был муж, но самый жизнейший Кинг Вкуса — Артур. Она — как любопытный вороненок в очках рабочих, а в рукописях — и похороненных был клюв разборчив. Как будто у охотника в болоте, у ней и ушки были на макушке, и на прицел был ею взят в полете Кен Кизи над гнездом кукушки. А денежные были катастрофы, она читала с обожаньем строфы, какие не хотел читать никто, которые ей нравились зато… Издатель, если он читает книги, да и стихи, — в глазах коллег он болен! А для нее прекрасны были миги с Кортасаром, Кэндзабуро и Беллем. Она могла быть в гневе ураганом, но грациозном. Со мной, в сибирском детстве уркаганом, была и другом, нежным и серьезным. Не потеряла детскую резвинку. За что бы ни бралась, была рукаста, и танцевала в Грузии лезгинку она — чуть-чуть не жертва Холокоста. Мы столько выступали с нею вместе. В ней была смелость книгополководца, Мне кажется, что Марион — на месте. Ждет рукописей. Что ж, писать придется.
Забыт был Маркс неаккуратненько, сам перестал марксистом быть, в объятьях «зэковского» ватника, успев провинности отбыть.
Стал Маркс с надеждой делать выкладки, когда цунамскою волной «Позор капитализму!» выклики вновь сотрясли весь шар земной, Маркс, на чапаевские выходки готов, чуть не вскричал: «За мной!»
Но разум был еще вселенский. Маркс ощутил, как боль в боку, что вдруг исчезнет штрудель венский к божественному кофейку.
И кто тогда сумеет вымести весь мусор с буйных площадей в осознанной неоходимости, где нет сознательных людей?
Не разберешь, что кому надо, лишь ясно: все передрались. Весь шар земной — он коммуналка, где «изм» живой — лишь вандализм.
И в «бобби», мирного, примерного, еще пока безревольверного, решил преобразиться Маркс — новейший укротитель масс.
Маркс усмирить нас всех старается, оправдывая свой паек, вкушая между демонстрациями свой аппетитный кофеек.
Но впрочем, судя по всем признакам, как собран он и деловит, кто знает — может, с прежним призраком партнерство он возобновит.
ВопрекиK дискуссии о понятии «Вопреки», начатой в ЛГ статьей А.Салуцкого
Где медведи в бруснику сластенными мордами тычутся, я родился в тайге у сибирской Оки, а начать с моих предков, то генетически у реки по имени Вопреки. Мой пра-пра — польский шляхтич просил у найкращей одной украинки руки. Удалось ее выкупить барину вопреки, и тогда все равно для себя тот потребовал первую ночь. Только «красный петух» молодым смог помочь. Барский дом был сожжен, а жандармы в отместку сожгли все село, и село в наказанье со звоном в Сибирь побрело — вот каков был над ежиком бритых голов этот свадебный звон удалых кандалов, но казалось влюбленным, слезам вопреки, что их пыльные цепи почти что легки. Но когда мне нашептывают: «Ото всего отрекись!»– то отречься от совести это не мой вопрекизм Эти всеотрекислые маски и ржущие морды не нравятся мне. Я хочу жить не в мрачной, а умно прозрачной стране. Я люблю свою родину, Вам вопреки — и дороги российские, и дураки. Пошлость в уши вбивают, но ей вопреки Пастернак и Чайковский играют в четыре руки. Нам не нужно тирана-вождя, Нам не нужно царя. Все, что лучшее в нас, — вопреки, а не благодаря.
* * * Я ножом ничьих икон не раскрошу, как дед Ермолай, давно в двадцатом. Жаль, что в прошлом я его не воскрешу, чтоб тогда не стал он виноватым…
* * * Вспоминая счастья и расплаты все после стольких пережитых лет, что же предстоит еще — расплакаться или улыбнуться напослед?
Разве было кем-нибудь доказано: жизнь — она страшна иль хороша? И была ли до конца досказана хоть одна ушедшая душа?
Источник: